Глава 2. Повозка с Подарком

Есть старая поговорка: «Дорога начинается с первого шага, а неприятности — с первого привала». Не помню, кто это сказал. Возможно, я сам, после третьей кружки на постоялом дворе в Бриглионе. Но кто бы ни был автором, он определённо знал толк в путешествиях по землям, где каждый куст может скрывать нечто, от чего у нормального человека подкашиваются ноги.

До порта Феникс оставался один день пути. Всего один. Расстояние, которое в мирное время можно было бы преодолеть, насвистывая и любуясь степными цветами. Но мирное время, как я уже упоминал, скончалось, и наши герои шли по землям Калии, объятым войной, так что насвистывать было бы не просто легкомысленно, а самоубийственно.

Впрочем, день прошёл почти спокойно. Каждый занимался своим делом: Леви отдыхал с той особой сосредоточенностью, с какой отдыхают люди, привыкшие убивать по шестнадцать человек за вечер, — полностью, без остатка, словно заряжая невидимую пружину. Арбалетчики охотились, добывая ужин. Хофин и Флин молились — каждый своему ордену, каждый о своём — а затем занимались готовкой. Имир ремонтировал снаряжение, и его огромные пальцы великана двигались с ювелирной точностью, что каждый раз поражала меня, когда я слышал об этом: как существо, способное согнуть подкову одной рукой, умудряется чинить тонкие механизмы — загадка, достойная отдельного исследования.

А Элара, пока остальные были заняты, тихо ускользала в сторону. Штопать раны. Не одежду — раны. Иголкой, ниткой, при тусклом свете, скрывшись за деревьями. Тело, которое не заживает само, требует... ручного обслуживания. Деталь, от которой меня до сих пор передёргивает — не от отвращения, нет, скорее от осознания того, каково это: каждый день напоминать себе, что ты держишься на швах. В буквальном смысле.

Волколак

Ночью выставили караул. Посменно, как полагается. Но один из арбалетчиков уснул — я не стану его винить, усталость последних недель способна свалить и не такого, — и к лагерю подкрались волки.

Волки в степях Калии — дело обычное. Стая голодных зверей, привлечённых запахом еды и живой плоти, — неприятно, но решаемо. Решаемо, если альфа-самец стаи не оказывается волколаком.

Бой был короткий и злой. Тварь двигалась с нечеловеческой скоростью, и в какой-то момент — я пересказываю это с чужих слов, но слова эти были произнесены людьми, которым я доверяю, — волколак добрался до Элары.

И оторвал ей ногу.

В обычных обстоятельствах на этом история Элары Вейн закончилась бы. Кровопотеря, шок, смерть — в такой последовательности, в считанные минуты. Но обстоятельства были далеки от обычных.

Крови не было. Ни капли. Нога оторвана — а кровь не течёт. И Элара не кричит от боли так, как должен кричать человек с оторванной конечностью. Она кричит, да — но скорее от досады, от злости на саму ситуацию, чем от агонии.

Имир увидел первым. Великан, который сам балансирует на грани между жизнью и тёмными искусствами, понял мгновенно. И — к его чести — не отпрянул, не схватился за оружие, не начал задавать вопросов, на которые не было времени. Он просто помог. Приделал ногу обратно. Я не знаю деталей процедуры и, признаться, не хочу знать. Важно другое: Элара открылась ему первой. Из всех возможных попутчиков она выбрала того, кто сам нёс достаточно тёмных секретов, чтобы не бросать камни.

Но заметил и Флин.

Я помню, как замерло моё сердце, когда я узнал об этом. Рыцарь Ордена Вирмо. Человек, чьё призвание — упокаивать неупокоенное. И вот перед ним существо, которое по всем признакам должно лежать в могиле, но вместо этого штопает себе ногу обратно к телу. Можно было бы ожидать немедленного конфликта. Священного рвения. Занесённого клинка.

Но Флин — и за это я уважаю его больше, чем за любой из его подвигов — остановился и подумал. Он видел нежить. Он знал, как выглядят неупокоенные: пустые глаза, угасший разум, тело-марионетка на ниточках остаточной магии. Элара была другой. В ней горел свет, пусть и странный. Она думала, чувствовала, принимала решения. Она не была ожившим трупом. Она была... чем-то иным. Чем-то, для чего в уставе Ордена Вирмо, вероятно, не было параграфа.

Разговор между ними был, по всей видимости, коротким. Я не присутствовал, но результат говорит сам за себя: Флин не поднял оружие. Он принял то, что видел, и отложил окончательный суд до лучших времён. Мудрость, редкая для человека, который совсем недавно провёл пятнадцать дней в шкуре медведя.

Волколака, к слову, они добили. Стая разбежалась. Лагерь уцелел. Но что-то в отряде изменилось той ночью. Тайна, которая держала Элару на расстоянии от остальных, теперь была известна как минимум двоим. Это не сблизило их — нет, для этого было рано. Но это убрало стену. Или, по крайней мере, проделало в ней дыру.

Порт Феникс

Утром порт был как на ладони. С возвышенности открывался вид на гавань, крепостные стены и, главное, — на количество солдат Калии, от которого у любого здравомыслящего беглеца пересохло бы в горле. Порт был набит войсками. Жителей — горстка. Военный гарнизон в чистом виде.

Входить в город было самоубийством. Семеро — включая великана, которого сложно не заметить даже в толпе ярмарочных зевак, — не могли просто пройти мимо калийских патрулей. Нужен был план.

Первая идея — украсть коней. Идея продержалась ровно до того момента, когда кто-то посмотрел на Имира. Ни одна лошадь в здравом уме не выдержит великана. Нужна повозка.

Было решено выйти на дорогу за городом и под покровом ночи перехватить подходящий транспорт. План простой, грубый и, как большинство простых грубых планов, обречённый обрасти осложнениями.

Первое осложнение не заставило себя ждать. Один из арбалетчиков — тот самый, что уснул на карауле, — объявил, что уходит. Решил сдаться калийским солдатам, рассказать легенду, попробовать влиться в их ряды. Имперский стражник, притворяющийся калийским — затея отчаянная, но, справедливости ради, не более отчаянная, чем всё остальное, что происходило с этими людьми в последние недели. Его не стали отговаривать долго. Все здесь были взрослыми, все были способны принимать решения и нести их последствия. Он ушёл. Шестеро стали пятерыми — плюс Леви и оставшийся стражник, которых план с перехватом повозки, мягко говоря, не воодушевлял.

Засада

Утро. Степная тишина — та самая, абсолютная, звенящая, от которой закладывает уши. И в этой тишине — стук копыт. Редкий, тяжёлый, размеренный.

Из предрассветной дымки выплыла повозка. Но не торговая телега и не крестьянский воз — нет, судьба, как обычно, решила пошутить по-крупному. Шесть колёс. Три коня. Закрытая тюремная камера на платформе. И охрана: шесть королевских гвардейцев. Не солдаты, не ополченцы — гвардейцы, отборные бойцы короны. А от извозчика веяло аурой, от которой у любого мага зачесались бы ладони.

Засада удалась. Я мог бы расписать бой в подробностях — как великан вышел из-за камней, как Флин, уже познавший друидские корни, обрушился на фланг, как Элара и Хофин ударили с тыла. Но правда в том, что детали боя затмило то, что последовало за ним. Скажу лишь: победа далась тяжело. Сильные ранения, сломанное снаряжение, кровь на траве. Но повозка была захвачена.

Герои действовали быстро — погрузили тела, даже не заглянув в камеру, и погнали прочь от дороги. Инстинкт беглеца: сначала — расстояние, потом — вопросы.

То, Что Было Внутри

Через четыре часа бешеной скачки отряд укрылся в лесу, вдали от дорог и любопытных глаз. Имир тут же принялся за своё — разобрал трофейное снаряжение на составляющие, из двух сломанных вещей собрал одну целую, из трёх — две. Великан-инженер в своей стихии: война даёт ему материал, а руки превращают обломки в инструменты.

Элара тем временем обыскала карманы убитых. И в карманах извозчика — того самого, с сильнейшей магической аурой, оказавшегося магом-элементалистом — нашла письмо.

Письмо королеве Калии.

«Моя госпожа, мы вскоре прибудем с подарком — Тем Самым Демоном Империи».

Четыре слова — «Тем Самым Демоном Империи» — написанных с заглавных букв, как имя собственное. Как нечто, о чём при дворе Калии знали все, но говорили шёпотом.

Герои переглянулись — и повернулись к тюремной камере.

Ключи нашлись у извозчика. Пока Флин и Хофин занимались лагерем и погребением убитых — даже в бегах, даже после боя, рыцарь и жрец не могли оставить тела непогребёнными, и в этом была та упрямая порядочность, которая отличает воинов от убийц, — Имир и Элара открыли замок.

За дверью была девушка.

Я не стану притворяться бесстрастным хронистом в этом месте. Красота — понятие субъективное, и я встречал достаточно красивых людей, чтобы научиться отличать привлекательность от магнетизма. То, чем обладала эта девушка, было ближе ко второму. Взгляд притягивался к ней, как стрелка компаса к северу — не по воле, а по природе вещей.

Но её тело было покрыто рунами. Древними, плотными, мелкими — на коже, на веках, на белках глаз. Руны, печати, символы на языках, которые я, исследователь с двадцатилетним стажем, не мог опознать даже наполовину. Договор. Контракт. Условия, буквально вписанные в плоть.

Она была закована в цепи. Имир и Элара решили освободить её — но не из альтруизма. Они поставили условие: информация. Всё, что знает о некромантии, о ритуалах обращения тела, о пути к бессмертию — или, в случае Элары, о пути обратно к жизни.

Демон Империи

Девушка рассказала правду. Или, по крайней мере, ту версию правды, которую демон считает достаточной для смертных.

Она действительно была агентом Империи. Демон — настоящий, из тех, о ком рассказывают в закрытых лекциях Бриглионской академии, — пойманный в теле смертной и связанный договором. Тем самым договором, что покрывал каждый дюйм её кожи. Написанным, к слову, на разных языках — и не из прихоти, а из юридической необходимости. В каждом языке Планов есть слова, которые точнее, лаконичнее выражают суть того или иного пункта. Демонический на одном языке, божественный на другом, элементальный на третьем — и каждый термин подобран так, чтобы не оставить лазейки. Гениально, если задуматься. И ужасающе, если задуматься чуть дольше.

Калия каким-то образом перехватила этого демона-агента и везла его как «подарок» королеве. Что королева собиралась делать с демоном Империи — вопрос, ответ на который я предпочитаю не представлять во всех подробностях.

Имир и Элара освободили её. Цепи упали. И демон ответила на их вопросы — частично.

О некромантии она знала мало — демоны и некроманты работают в разных... ведомствах, скажем так. Но она знала человека, который знает всё. Один из сенаторов Бриглиона, ответственный за мирное развитие некромантии. Имя, которое Имир и Элара запомнили крепче, чем собственные.

И ещё одну вещь она сказала — простую, но от того не менее важную. Нет единого ритуала становления личом. Их тысячи. И почти каждый был разработан самим будущим личом. Это путь, который каждый проходит сам, и нередко он уникален.

Для Имира это означало, что он не сможет просто найти готовый рецепт воскрешения брата. Для Элары — что не существует универсального лекарства для её состояния. Каждому предстояло найти свой собственный ответ. Это было одновременно и разочарование, и странная, горькая надежда.

Плата

Прежде чем уйти, демон потребовала гарантию молчания. Не клятву, не магическую печать — нечто более... интимное.

Я не стану описывать подробности. Отчасти из такта, отчасти потому, что сам нахожусь в аналогичном положении и предпочитаю не дразнить существо, которое в любой момент может предъявить мне счёт. Скажу лишь, что демон вошла в сны Имира и Элары, и то, что они там пережили, было, по их собственным словам, исполнением глубочайших желаний. Звучит прекрасно, не правда ли? Так и должно звучать. Демоны не предлагают сделок, от которых хочется отказаться. В этом весь фокус.

Теперь у неё есть право в любой момент взять «плату». Какую именно — не знаю. Не хочу знать. И вам, читатель, не советую гадать.

Но я видел лицо Элары наутро. Видел, как она стояла на опушке, повернувшись к восходу, и не шевелилась — долго, несколько минут, — а когда повернулась, в её глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Не радость. Не боль. Голод. Тот голод, который не утолишь ни хлебом, ни магией — только тем, чего у тебя больше нет.

Она никогда не рассказывала мне, что видела во сне. Но хронист — не тот, кто записывает лишь сказанное вслух. Хронист — тот, кто умеет читать по молчанию. И вот что я прочёл:

Трава. Высокая, тёплая, живая — из тех лугов, что бывают на опушке леса, у подножья гор, где мир замирает в полудрёме. Солнце не слепит — оно согревает, мягко и щедро, как ладонь матери на щеке ребёнка. Лёгкий бриз приносит свежесть, шевелит волосы, касается кожи.

Касается кожи.

Элара чувствует это. Впервые за... она не помнит, за сколько. Ветер на коже. Тепло на лице. Запах травы и земли, и жизни — настоящей, полнокровной, горячей жизни.

А впереди, в нескольких шагах, стоит она сама.

Красивая. Тёплая. Живая.

Не иллюзия и не воспоминание — нечто большее. Та Элара, которой она была, или могла бы быть, или ещё будет. Кожа, по которой бежит румянец. Грудь, что поднимается от дыхания. Сердце, которое бьётся — и этот стук слышен, как гром среди тишины.

Они смотрят друг на друга. Две Элары — мёртвая и живая — разделённые расстоянием в несколько шагов и пропастью, которая шире любого океана.

И то стойкое, жгучее желание — вернуть себе тело, вернуть себе жизнь, вернуть себе право чувствовать ветер, — оно тянет. Физически, неумолимо, как река тянет к морю. Не вопрос вкуса. Вопрос силы желания.

Элара делает шаг. И та, другая, тоже — навстречу, как отражение в зеркале, которое вдруг обрело волю.

Шаг. Ещё один. Ближе.

Они протягивают руки одновременно, и когда пальцы касаются пальцев — живое касается мёртвого, тёплое касается холодного — мир замирает. Элара чувствует тепло. Впервые за всё время своего не-существования — настоящее, собственное, идущее изнутри тепло.

Они сближаются ещё. Медленно. Как две половины, которые были разорваны и теперь, наконец, нашли друг друга.

Потом она просыпается.

И тепла больше нет.

А Имир... Имир наутро выглядел так, словно его огромные плечи придавило тяжестью целого мира. Тот, кто привык перебирать тонкие шестерёнки с хладнокровием хирурга и сгибать подковы одной рукой, сидел у остывающего костра, растерянно разглядывая свои широкие ладони. В его взгляде — обычно суровом и сосредоточенном — проглядывало что-то беспомощное. Что-то детское.

Он тоже не проронил ни слова. Но его молчание было тяжёлым, как могильная плита. И в этом молчании я расслышал его сон:

Запахи. Не порох, не ржавое железо и не сырость тюремной камеры. Пахнет стружкой сосны, тёплым молоком и свежевыпеченным хлебом.

Маленький, уютный дом на опушке леса. Солнце медленно опускается за холмы, окрашивая небо в мягкие янтарные тона. Имир сидит на деревянном пороге. Он ещё не вырос в того исполина, каким его знают сейчас — просто крепкий, плечистый мальчишка. Рядом с ним сидит Дёрдж.

Его брат.

Дёрдж жив. Он смеётся, живой и невредимый, толкает Имира локтем в бок и показывает на неуклюжую деревянную лошадку, которую они только что выстругали вместе. В его глазах нет страха, нет той предсмертной тени, что годами преследовала Имира.

Из дома доносится тихий женский голос, зовущий к столу. Мама. А из-за угла выходит высокий, широкоплечий мужчина — их отец. Он вытирает руки о фартук, улыбается одними глазами и ласково треплет Имира по волосам своей огромной, тёплой ладонью.

В этом сне страшных событий в приюте никогда не было. Не было тёмных, сырых коридоров, не было криков в темноте и той страшной ночи, что сломала их жизни. Их просто забрали оттуда сразу, ещё до всех кошмаров — бездетная пара очень хороших, добрых людей решила стать им настоящей семьёй.

Здесь нет некромантов, нет пролитой крови, нет той жуткой инициации, которую Имиру пришлось пройти на острове у пиратов, чтобы выжить. Здесь есть только дом. Любовь. И брат, который крепко держит его за руку, предлагая побежать наперегонки к реке.

А потом он открывает глаза.

И рука его сжимает лишь холодную сталь напильника. А брата нет. И никогда больше не будет таким, каким он его помнит.

В мире есть особого рода жестокость — не та, что приходит от злых людей с острыми клинками, а та, что вшита в саму ткань бытия. Солнечный луч, согревающий всех, кроме тебя. Запах свежего хлеба, который ты чувствуешь, но не можешь по-настоящему захотеть. Чужой смех за стеной таверны. Прикосновение, которое ты ощущаешь, как давление, но не как тепло. Мир не пытается быть жестоким к Эларе или Имиру — в том-то и дело. Он просто продолжает быть живым, каждой своей мелочью напоминая ей о невыносимом прошлом и нежеланном настоящем, а ему — о тепле, которого он никогда не знал, и о брате, которого больше нет. И это, пожалуй, самая изощрённая пытка из возможных — та, у которой нет палача.

Откуда я сам знаю обо всём этом? Видите ли, я тоже на крючке. Почему не боюсь? С меня нечего взять — я скромный хронист с пустым кошельком и коллекцией неопубликованных отчётов. Да и срок моего обязательства, строго говоря, уже истёк. Хотя с демонами никогда нельзя быть уверенным в сроках.

Те, кто уходит

Девушка исчезла. Тихо, без вспышек и драматических прощаний — просто перестала быть. Лес вокруг вздохнул и сомкнулся, словно её никогда не было.

Герои уже собирались отправляться дальше — повозка цела, кони отдохнули, направление ясно, — когда к ним подошли Леви и оставшийся стражник.

Они уходят.

Леви — тот самый Леви, чьи клинки положили шестнадцать пиратов на лесопилке, тот самый, кто пятнадцать дней в яле не произнёс ни слова жалобы, — стоял перед ними с лицом человека, принявшего решение, которое давалось ему тяжелее любого боя.

Дело было не в страхе. Не в усталости. Дело было в гвардейцах, которых они убили утром. В калийских стражниках — таких же солдатах, как они сами, выполнявших приказ, верных присяге, пусть и данной не тому правителю. Леви и стражник убивали пиратов без колебаний — пиратов, бандитов, мародёров. Но сегодня они убили людей при исполнении долга. И это переломило что-то внутри.

Героев, надо сказать, это не особенно тронуло. Даже Флина. По его мнению, каждый, кто принял правление королевы Калии, — враг. Он много знал о бесчинствах этой власти, хотя почти ничего не рассказывал. Молчание Флина о Калии было красноречивее любых обвинений.

Леви пожал руки. Стражник кивнул. И они ушли — двое, своей дорогой, унося с собой совесть, которая оказалась тяжелее, чем клинки.

Осталось четверо. Элара, Имир, Флин и Хофин. Повозка, три коня, украденное снаряжение и длинная дорога через земли, где каждый встречный мог оказаться врагом.

Бриглион ждал на востоке. Город магов. Город ответов. Или, по крайней мере, город, где правильные вопросы могли стоить лишь денег, а не жизни.

Впрочем, я знаю Бриглион. И могу с уверенностью сказать: там всё стоит жизни. Просто не всегда вашей.

Запись третья. Конец главы второй.