Глава 6. Истина

Полуразрушенная башня крепости Одр. Камни, ещё хранившие тепло расплавленной магмы. Дождь, затихший к утру, оставивший после себя только запах мокрого пепла и тот особый, свинцовый свет, который бывает, когда тучи не рассеиваются, а просто устают.

Четверо сидели в тишине. Пятый стоял.

Элара держала в руках белую иглу — всё, что осталось от проклятого клинка. Всё, что осталось от Флина. Она не сжимала её — она просто лежала на раскрытых ладонях, как нечто, к чему ещё не придумано правильное прикосновение. Имир проверял снаряжение. Перебирал ремни, подтягивал пряжки, считал стрелы — руки делали привычную работу, пока разум отказывался делать свою. Хофин был где-то внутри себя — в том месте, куда жрецы уходят, когда мир снаружи становится слишком тяжёлым, а Люциан обещал, что внутри всегда есть горнило, в котором можно переплавить боль. Ксилем молчал. Как обычно. Как всегда. Как будто это единственное, что он по-настоящему умел.

А Сар К'Диб стоял. Десять минут он ждал — ровно столько, сколько полурослик-лич, переживший больше смертей, чем иные переживают обедов, считал приемлемым интервалом между трауром и делом.

— Пора, — сказал он. — На восток. У меня там незаконченные исследования.

Ох уж этот полурослик. Существо ростом по колено Имиру, с кожей цвета старого пергамента, в котором больше жизни, чем в иных живых. Лич, видевший столько смертей, что ещё одна — даже эта — была для него не трагедией, а записью в бесконечно длинном реестре. Впрочем, я не осуждаю. Есть мудрость в том, чтобы не задерживаться у могилы, которую невозможно выкопать, потому что хоронить нечего.

Герои согласились. Не потому что были готовы, а потому что стоять на месте было хуже.

Но прежде чем уйти, Элара подошла к обломкам костей Дракона-Лича, разбросанным вокруг крепости, — тем самым, что рухнули с неба, как обломки храма. Она коснулась одной из них — и отдёрнула руку.

Кости сияли.

Не глазу — глаз видел только старую, потемневшую кость. Но некромантическому чутью, тому шестому чувству, которое Элара отращивала годами, как садовник отращивает самый упрямый из ростков, — кости пели. Божественная сила Вирмо. Чистая, концентрированная, впечатанная в проклятый костяк луча́м того, кто отдал за этот луч всё.

Флин освятил кости дракона собственной жертвой.

Элара сообщила Имиру. Великан посмотрел на неё. Посмотрел на кости. Молча достал инструменты и отпилил челюсть дракона-лича — целиком, с зубами. Зубы были размером с предплечье Элары. Челюсть весила столько, сколько весит надежда великана, решившего, что из неё выйдет хорошее оружие. Редкий материал. Священный.

После этого они двинулись на восток.

Мёртвые не спят

Сар К'Диб вёл их к пещере, скрытой среди скал на самом краю континента. По его словам, там можно было узнать о некромантии такое, что не написано ни в одной книге. Это пробудило в Эларе и Имире тот голод, который невозможно утолить едой, — голод к пониманию. Они шли быстро.

По пути они пересекли место древней битвы. Поле, покрытое рытвинами и оплавленными камнями, на котором давно уже ничего не росло. Обычное мёртвое поле. Каких десятки на этом континенте.

Мёртвые не спали.

Они вырвались из земли — не как в дурном сне, а как в дурной действительности, которая оказалась хуже любого сна. Не свежие мертвецы, не зомби из ливня — древние воины, павшие в забытой битве столетия назад, вырвавшиеся из могилы, чтобы продолжить бой, который когда-то убил их и погрузил в землю. Они дрались друг с другом — и со всем, что попадалось под костяные руки.

Сар К'Диб убежал сразу. Без раздумий, без паузы, без тени смущения. Хрупкий полурослик-лич, чья магическая школа — Иллюзия, а боевой план на случай прямого столкновения — отсутствие. Он растворился в воздухе раньше, чем первый мертвец успел повернуть к нему пустые глазницы.

А вот наши герои — нет.

Бой был недолгим. Но недолгий бой с мёртвыми рыцарями, не знающими боли, усталости и страха, — это совсем не то же, что недолгий бой с чем-либо живым. Командир восставшей нежити оказался противником, от которого у меня, признаюсь, холодеет в животе даже при пересказе. Его удары ломали камень. Его щит отражал заклинания. Его глаза — два тлеющих угля в провалах черепа — горели тем огнём, что не нуждается в топливе, потому что питается чем-то более древним, чем дерево и масло.

Сердце Имира остановилось. Буквально. На несколько секунд великан перестал быть живым — великанское сердце, привыкшее к ударам и нагрузкам, которые убили бы любого человека, замерло. Хофин почти потерял голову — не в переносном смысле, а в том, который подразумевает лезвие, прошедшее в волоске от шеи. История вполне могла здесь закончиться.

Но Элара.

Во истину гениальная девушка. Я использую это слово не из вежливости и не из дружеской снисходительности — я использую его в том единственном смысле, который имеет значение: она совершила то, чего не совершал никто.

В условиях страха и паники, когда Имир умирал, а Хофин истекал кровью, Элара создала новую веху Бладомантии. Не прочитала о ней в книге. Не повторила чужой приём. Изобрела. На месте. За секунды.

Она распределила раны.

Две-три смертельных раны на теле каждого из друзей — удары, от которых не оправляется ни один организм, — она разделила. Её контроль над кровью, тот самый, что позволял ей штопать собственное мёртвое тело нитками и иголкой, оказался достаточно точным, чтобы взять одну страшную рану и рассеять её по всему телу. Превратить смертельный разрыв в сотню поверхностных царапин. Сотню мелких ран, с которыми организм справится сам — без магии, без зелий, без чудес.

Настоящее некролечение. Не исцеление — перераспределение. Не воскрешение — перекалибровка. Понятие, которого не существовало до этого дня ни в одном учебнике, ни в одном трактате, ни в одной традиции.

Полностью обессилев, Элара упала на грудь Имиру — чьё сердце, благодаря ей, снова билось. Так они втроём — Элара, Имир и Хофин — пролежали около двух часов. Переведя дух. Оттеревшись от крови. Возвращаясь в реальность по одному удару сердца за раз.

А где Ксилем?

Ах, вот он. Стоит в стороне. Как обычно.

В последнее время он стал часто исчезать — и совершенно не участвовал в боях. Миконид, который когда-то шёл за ними по собственной необъяснимой воле, теперь всё чаще уходил куда-то, откуда возвращался молча и без объяснений. Куда — никто не спрашивал. Или, вернее, спрашивали — но ответов не получали.

Великанья дубина

Воссоединившись с убежавшим Сар К'Дибом — который встретил их с тем невозмутимым видом, с каким лич, переживший тысячу лет, встречает абсолютно всё, — герои двинулись дальше. Добирались до пещеры пару дней.

По дороге Имир сотворил то, что умеют только великаны и инженеры, а Имир был и тем, и другим. Из отпиленной челюсти освящённого дракона-лича он сделал себе дубину. Великанью дубину — если это определение что-то говорит читателю, а оно должно, потому что обычная дубина рядом с ней выглядела бы как зубочистка рядом с фонарным столбом. Сама кость челюсти стала древком и рукоятью, а массивные драконьи зубы — ударной частью, и каждый из них нёс в себе отголосок силы Вирмо, впечатанной в кость лучом Флина.

Имир больше не проверял снаряжение. Снаряжение было готово.

Ворота

Край земли. Скалы, обрывающиеся в ничто. Ветер, несущий запах соли и чего-то старше соли.

Вход в пещеру был неприметен — щель между камнями, достаточно узкая, чтобы великан протиснулся с трудом, и достаточно широкая, чтобы полурослик прошёл не заметив. За щелью — коридор, уходящий вниз. А в конце коридора — ворота.

Здесь Сар К'Диб повернулся к Хофину.

— Останься.

Не просьба — распоряжение. Сказанное с той мягкостью, которая хуже приказа, потому что в ней слышится забота, а забота означает опасность. Внутри, пояснил лич, кое-что совсем не для менталитета жреца Люциана. Хофин не спорил. Возможно, он почувствовал то же, что чувствует пламя свечи, поднесённое к порогу, за которым начинается другая темнота.

Сар К'Диб преклонил колено перед высокими каменными воротами. Из камня, как из чёрной воды, выступила рука. Костяная. Чёрная. С пальцами, длиннее, чем пальцы имеют право быть. Сар К'Диб поцеловал её.

Ворота открылись.

За ними — коридор. Длинный, прямой, освещённый тем светом, у которого нет источника. По обеим сторонам — статуи. Разных рас, разных размеров, в естественных позах: один читал книгу, другой смотрел вдаль, третий улыбался кому-то невидимому. Они стояли так, словно были застигнуты не смертью, а решением остановиться.

Имир и Элара спросили Сар К'Диба, кто они.

— Скоро сами узнаете, — ответил полурослик, и в его голосе была та интонация, которую я терпеть не могу: интонация человека, который знает ответ и получает удовольствие от того, что вы его не знаете.

Комната с пятью дверями

Коридор закончился. Открылось пространство.

Гостевая комната — если это слово применимо к помещению, вырубленному в скале на краю мира, за воротами, которые открываются поцелуем костяной руки. Декор — тёмный дуб и красно-коричневый терракот: тёплый, живой, совершенно неуместный в этом месте и именно поэтому — правильный. Большой камин, в котором горел огонь, хотя никто его не разжигал. Обеденный стол — длинный, массивный, на двадцать два места. Шкафы для верхней одежды, словно кто-то ожидал гостей. И пять дверей.

Четыре — обычные. Пятая — монументальная. Каменная, от пола до потолка, с резьбой, которую глаз не успевал прочитать, потому что рисунок менялся, если смотреть слишком долго.

Но прежде чем Сар К'Диб заговорил, прежде чем хоть одно слово было сказано о предназначении этого места, — камин сказал за него.

Огонь в нём был не огнём. Или, точнее, это был огонь — но не тот, что жжёт дрова и греет руки. По камину тёк особый поток. Элара почувствовала его первой — всем своим некромантическим чутьём, всеми теми годами, что она провела, ощупывая границу между мёртвым и живым. Источник. Чистый, концентрированный источник мёртвой магии. Не остаток, не эхо, не рассеянная пыль — поток. Живой, ровный, безупречный.

Когда Элара подошла ближе, её тело изменилось.

Кожа — серая, тусклая, с тем оттенком, который бывает у существ, забывших, как выглядит румянец, — начала розоветь. Медленно. Осторожно. Словно цвет возвращался на цыпочках, боясь напугать ту, к кому пришёл. Гниение — извечный спутник мёртвого тела, тот процесс, который Элара годами сдерживала нитками, иголкой и чистой упрямостью, — обратилось вспять. Органы, давно привыкшие к медленному распаду, ощутили нечто, чему у мертвецов нет названия: восстановление.

Её тело стало живым.

Нет. Не живым. Почти живым. Нет — если быть честным, — не живым. А словно умершим всего секунду назад. Свежим. Целым. Таким, каким оно было в тот момент, когда клинок бандита из Калии вошёл в неё и в Линию, — только без клинка и без крови. Это было лучшее, на что мёртвое тело могло надеяться. И это было больше, чем Элара когда-либо получала.

Имир подошёл следом. Его тело — живое, в отличие от Элары, — просто ощутило себя лучше. Бодрее. Сильнее. Как после самого долгого и глубокого сна в жизни. Но его механическая культя — та, что заменяла потерянную руку, — осталась культёй. Металл и дерево не стали плотью. Мёртвая магия исцеляла тело, а протез телом не был.

И тогда Сар К'Диб подал идею.

— Твоя рука не отрастает, — сказал полурослик, глядя на великана снизу вверх с тем спокойствием, с каким только лич может обсуждать ампутацию, — потому что крайняя плоть на обрубке уже запомнила состояние, в котором она неполноценна. Зарубцевалась. Решила, что это — навсегда. — Он помолчал. — Давай отрежем на сантиметр выше. Должно отрасти. Но я не уверен.

Имир думал долго. Великаны вообще думают долго — не потому что медленны, а потому что привыкли к тому, что их решения, как и они сами, весят больше, чем решения обычных существ. Но в итоге он решил: даже если не получится, ничего особо страшного не случится. Одним сантиметром больше или меньше — а надежда, пусть и призрачная, стоит того.

Отрезали. Имир даже не поморщился — после остановившегося сердца на поле мёртвых рыцарей, после всего, через что он прошёл, боль была не врагом, а давней знакомой.

И рука отросла.

Из свежего среза — там, где плоть ещё не успела «запомнить» увечье, — начала прорастать новая ткань. Медленно, но неумолимо. Кости, сухожилия, мышцы, кожа — в том порядке, в каком создаёт тело природа, только быстрее. За считанные минуты Имир получил то, чего был лишён годами: руку из плоти. Живую. Свою. С пальцами, которые сгибались, и ладонью, которая чувствовала тепло камина.

Великан молча смотрел на свою новую руку. Сжимал и разжимал кулак. Трогал каждый палец по отдельности, как ребёнок, впервые обнаруживший, что руки — это его.

Именно в этот момент — не позже, не раньше — мёртвая магия перестала быть для них абстракцией. Перестала быть теорией из книг, тёмной дисциплиной, о которой шепчутся в академиях. Она стала доверием. Тем самым доверием, без которого ни один ритуал не работает, потому что ритуал — это не формула. Это прыжок веры. И камин в логове некромантов дал им разбег.

Здесь Сар К'Диб развязал язык. И всё, что он до этого утаивал, хлынуло наружу — как вода через прорванную плотину.

Это место — секретное логово Ордена Некромантов. Не тех некромантов, что поднимают мертвецов на кладбищах и пугают деревенских старух. Настоящих. Тех, кого породил сам Вирмо — бог, который первым задал вопрос «Можно ли научить эльфа умирать?» и чьи эксперименты навсегда изменили природу расы. Именно из его учения зародилась некромантия как дисциплина, и именно его последователи основали этот Орден.

И дело Сар К'Диба здесь — не исследования.

Его дело — привести сюда Ксилема.

Ксилем, молча стоявший рядом, не пошевелился. Как будто знал. Как будто всегда знал.

Сар К'Диб рассказал остальное.

Раньше их было много. Орден Некромантов — братство, объединённое не верой, не властью, а пониманием. Пониманием того, что лежит по ту сторону последнего вздоха и по эту сторону первого. Но тысячелетие назад Король-Лич — тот самый, что спит в столице восточного континента, — решил покинуть их единство. И не просто покинуть. Он забрал с собой большую часть Ордена, впитав их силу, как губка впитывает воду, — только вода была жизнью, а губка — бездонной.

Защита входа — преклонение колена — была придумана после этого. Простая, элегантная, абсолютная: Король-Лич никогда не преклонит колено перед оставшимися членами Ордена. Гордыня — самый надёжный замок. Надёжнее стали, надёжнее магии, надёжнее времени.

И последнее. Самое важное.

— Ни в одной книге по некромантии, — сказал Сар К'Диб, — не описано главное. Истина смерти и мёртвой магии. Это последний и единственный ингредиент ритуала обращения в лича.

Элара и Имир переглянулись. Путь, начавшийся в разрушенном городе для одной и на кладбище с мёртвым братом для другого, привёл их сюда — в комнату с пятью дверями, где полурослик-лич с кожей цвета пергамента говорит им, что истина — это ингредиент.

ОНО

Монументальная дверь открылась.

Из темноты за ней — той темноты, в которой чернота не означает отсутствие света, а означает присутствие чего-то большего — вышло ОНО.

Описать ЕГО — значит признать поражение языка. Но я попробую, потому что это моя работа, и если я не справлюсь с ней здесь, то зачем мне перо.

Тело — если это можно назвать телом — было соткано из десятков костяных рук и ног, переплетённых друг с другом, как корни дерева, выросшего из самого себя. Голова — сотни черепов, слившихся воедино и торчащих в разные стороны, как соцветие, распустившееся в темноте и не знающее, куда повернуться к свету, потому что свет — это ОНО само.

ОНО стало общаться.

Я умру, пока буду пытаться описать это, но я попробую.

Это не были слова. Не были мысли. Не были образы. Даже телепатия Ксилема — прямая, разум-к-разуму, — рядом с этим казалась записочкой, переданной под партой. ОНО общалось осознанностью. В восприятии каждого участника «беседы» возникало ощущение, что новые знания и понятия уже были известны им. Не «узнал» — а «вспомнил». Не «услышал» — а «всегда знал, но забыл, что знал». Прошлое, настоящее и будущее в этом общении были не последовательностью, а одной точкой — как если бы кто-то взял нить времени и завязал её в узел, в котором каждое мгновение касается каждого.

Гештальты. Так я назову это за неимением лучшего слова. ОНО говорило гештальтами.

И тут к беседе присоединился Ксилем.

Никогда раньше, когда Ксилем всё же говорил с героями — обрывками мыслей, неуверенными образами, как ребёнок, ещё не выучивший язык, — они не «слышали» его так чётко. Так громко. Так неоспоримо. Словно миконид, молчавший все эти недели, копил не тишину, а точность, и вот теперь, рядом с ОНО, наконец нашёл частоту, на которой его голос достигает цели без потерь.

Ксилем сразу перешёл к делу.

Тишина

Иллютарикс — бог-план меконидов — поглощает Инфо-Поле.

Не атакует. Не разрушает. Поглощает. Медленно, неумолимо, как корни дерева раздвигают камень: не силой, а временем.

Синяя хворь — те самые споры, от которых не-маги обращаются в камень, а под дождём — в зомби, — поражает все планы. Не один. Не несколько. Все. Каждый. Без исключения. Первый Треугольник, Второй Треугольник, все минорные планы — все они заражены.

И — вот что делает это не катастрофой, а концом — Иллютарикс не вызывает дисбаланса.

Читатель, я прошу остановиться. Перечитать предыдущее предложение. И осознать, что оно означает.

Баланс — единственный механизм, который мироздание использует для самозащиты. Когда один план усиливается — «выдавливает» аватаров других богов, чтобы те восстановили равновесие. Это работало тысячелетия. Это работало всегда.

Но Иллютарикс поражает все планы одновременно. С одинаковой силой. С одинаковой скоростью. Весы не шатаются — они опускаются равномерно. Обе чаши. Одновременно. И система защиты — та самая, на которую полагалось всё мироздание, — молчит. Потому что технически ничего не нарушено. Технически баланс соблюдён.

Ни один аватар ни одного божества ни одного плана не может вмешаться. Не потому что не хочет. Не потому что слаб. Потому что правила не нарушены. А боги — рабы правил, даже если сами их написали.

Ксилем закончил.

Мёртвая тишина. Поистине мёртвая. Та тишина, в которой слышно, как трещит огонь в камине, и треск этот звучит как последние слова мира, обращённые ни к кому.

Истина

Но ОНО не закончило.

ОНО перешло к следующему пункту их встречи — и «показало» Истину. Ровно то, о чём Сар К'Диб не успел рассказать. Последний ингредиент. Последний ключ.

И вот здесь я должен сделать то, чего ни один хронист делать не любит: описать ощущение, которое невозможно описать. Мне рассказали оба — Элара и Имир, — каждый по-своему, и я буду восстанавливать это как мозаику из двух наборов осколков, надеясь, что картина окажется хотя бы приблизительно верной.

ОНО показало устройство мироздания. Не рассказало. Не нарисовало. Вложило — как вкладывают зерно в почву — понимание. И понимание проросло.

Из Инфо-Поля — из самого центра всего сущего — выходят магические потоки и врезаются в планы. Это знает каждый маг. Это написано в учебниках. Это основа основ. Но вот что не написано: из планов в Инфо-Поле возвращается Мёртвая Магия.

Не тьма. Не зло. Не проклятие.

Мёртвая Магия — это поток, по силе не уступающий ни одной божественной магии, ни одной природной стихии. Но в отличие от них мёртвая магия не искажается. Никакими призмами восприятия. Никакими фильтрами. Никакими интерпретациями. Она не принадлежит ни одному плану, ни одному богу, ни одной школе. Она чиста. И она — везде.

Вот что отделяет некроманта-новичка от Лича.

Новичок — подбирает крохи. Остатки мёртвой магии, рассеянные по плану, как пыль после заклинания, как пепел после костра. Их хватает на то, чтобы поднять мертвеца, наложить проклятие, напугать деревню. Мелочь. Эхо.

Лич — питается потоками. Межплановыми. Теми, что текут от планов к Инфо-Полю, как реки текут к океану. Постоянными, неиссякаемыми, чистыми. И чтобы пить из этой реки, недостаточно знать, что она существует. Нужно осознать её масштаб. Увидеть не каплю — а течение. Не ручей — а поток, охватывающий всё мироздание.

Лишь осознание подобных масштабов меняет мироощущение навсегда.

И когда подобное «ощущают» такие существа, как Элара и Имир — существа, прошедшие через смерть, через боль, через пустоту, через одержимость пониманием, — они готовы. Их тело — то, что прежде казалось ими самими, — становится бренной одеждой. Оболочкой. Инструментом, который можно снять и надеть, как плащ. Никак иначе к собственному телу отнестись уже не получится.

ОНО удалилось обратно в монументальные двери, за которыми было чёрное ничего. Тихо, неслышно, как входит и выходит то, что было здесь всегда.

А двое остались наедине со своими мыслями — хотя в комнате ещё были Ксилем и Сар К'Диб. Но иногда «наедине» — это не про количество тел в комнате. Это про расстояние между тобой и решением, которое ты собираешься принять.

По старинке

— Сделаем это по старинке, — сказала Элара.

Она взяла тонкий кинжал с обеденного стола. Обычный, обеденный, для нарезки мяса. Подошла ближе к камину. Перехватила нож в левую руку.

Уткнула его в левый висок.

И без колебаний ударилась им об основание камина.

Нож с лёгкостью проник в глубину черепа и пронзил мозг. Для живого существа это был бы конец. Для Элары — для девушки, чьё тело уже было мёртвым, чьё сердце билось нехотя, чья кровь не текла, а только присутствовала, — это было начало.

В момент, когда сталь коснулась того, что физики назвали бы серым веществом, а некроманты — якорем, Элара почувствовала, как нечто порвалось. Тонкая нить, удерживавшая что-то позади её тела — чуть выше лопаток и чуть ниже затылка, — лопнула. Как струна. Как поводок. Как последняя связь между тем, что было ею, и тем, что было её телом.

Её ощущение — самоощущение, то, что мы по привычке зовём «я», — устремилось с необъяснимой скоростью ввысь. Прочь от тела. Прочь от пещеры. Прочь от камина, от дуба, от терракота, от полурослика с пергаментной кожей, от миконида, от великана, от всего, что можно потрогать.

Сознание сменило масштаб.

Элара увидела — нет, слово «увидела» слишком мало, как слово «мокро» слишком мало для океана — она стала частью того, что видела. Потоки магии из Инфо-Поля к планам. И от планов к Инфо-Полю — мёртвая магия. Живая, чистая, текущая, как кровь вселенной, и такая же неостановимая.

Но она резко остановилась.

Что-то отдёрнуло её назад. Мгновенно. Жёстко. Словно поводок, о существовании которого она не знала, натянулся до предела и рванул обратно. Элара ощутила себя игрушкой в руках кукловода — марионеткой, которой позволили взлететь ровно настолько, чтобы увидеть небо, а потом дёрнули за нитку.

И в этот момент — в этот единственный, кристально чистый момент между свободой и пленом — она вспомнила.

Свои первые воспоминания. После первого пробуждения. Круг, залитый кровью. Три фигуры в мантиях на вершинах треугольника. Печать, от которой ещё поднимались магические искры. И зашитая дыра от меча на животе — аккуратно, почти заботливо.

Те, кто вернул её. Те, кто привязал её.

Элара «увидела», что её душу держала не только та лопнувшая нить — естественная связь тела и духа, которую она только что разорвала кинжалом. Была вторая. И эта вторая нить шла не к её телу, а через её тело. Куда-то глубже. Куда-то дальше.

Любой здравомыслящий — или хотя бы осторожный — человек остановился бы. Не стал бы тянуть за нить, привязывающую его к неизвестному. Не стал бы спускаться в глубину, из которой, возможно, нет возврата.

Элара не была осторожной. Элара была голодной.

Она последовала за нитью. Погружалась. Глубже. Ещё глубже. Через слои, которым нет названия, через пласты реальности, которые не описаны ни в одном учебнике, потому что никто не спускался туда и не возвращался, чтобы описать. Путь назад казался уже потерянным, затерянным, растворённым в той глубине, где понятие «назад» теряет смысл.

Но она достигла цели.

На дне — на том, что её сознание, за неимением лучшей интерпретации, изобразило как дно океана — лежала фигура. Неподвижная. Распростёртая. Окружённая хлопьями ржавчины, которые застилали всё видимое пространство, как снег застилает поле, — только этот снег был рыжим, и от него веяло не холодом, а забвением.

Кто это был — или что это было — Элара не узнала. Не успела. В следующее мгновение она проснулась.

Подскочила. Огляделась. Камин. Комната. Кинжал в виске — она выдернула его, как вынимают занозу: быстро, брезгливо, без церемоний.

Личификация произошла.

Но не полностью.

Её тело и так было мёртвым — давно, с того самого круга, залитого кровью, с тех самых фигур в мантиях. Но теперь левая часть лица — та, куда вошёл нож, — и левая рука, что держала его, стали другими. Полностью костяными. Не высушенная кожа, не мертвенная бледность — кость. Белая, чистая, обнажённая, как правда, которую больше нельзя прикрыть ни мясом, ни иллюзией. Никакая магия — ни некромантия, ни бладомантия — не могла вернуть прежний облик.

Элара стала личом. Наполовину. С одной свободной рукой и одной привязанной душой.

Усилие воли

Имир предпринял другой подход.

Он не хотел откреплять душу через то, что он назвал — и я цитирую — «варварское самоубийство». Великан, убивший человека голыми руками, прошедший через рабство, войну, пустыню и потерю единственного брата, — оказался слишком тонок для грубого метода.

Собравшись с мыслями. Поймав то ощущение свободы, которое подарило знание Истины. Он усилием воли — и только — разорвал связь души и тела.

Это заняло несколько минут. Или несколько часов. Или мгновение. Время в такие моменты ведёт себя так, словно забыло собственные правила.

Имир тоже «взлетел». С огромной скоростью, прочь от своего тела, ввысь, к тому месту, где масштаб перестаёт быть человеческим и становится космическим. Но в отличие от Элары, Имир не рвался вперёд. Он осматривался. Инженер, даже вырвавшись за пределы тела, остаётся инженером: первым делом — оценить конструкцию.

И он увидел.

Каждый план. Как на ладони — если бы ладонь была размером с мироздание. Первый Треугольник: План Людей, План Эльфов, План Дварфов — вращающиеся вокруг Инфо-Поля, связанные потоками магии, как шестерни связаны цепью. Второй Треугольник: План Драконидов, План Инферно, План Меконидов — зеркальный, противоположный, уравновешивающий первый. И минорные планы — малые балансиры, рассредоточенные между гигантами.

Он увидел, как потоки магии из Инфо-Поля обвиты Иллютариксом. Бог-план меконидов, словно плющ, обвивающий ствол дерева, оплетал каждый поток — не перекрывая, не разрушая, но впитывая. Медленно. Неумолимо. С терпением, которым обладают только растения и боги.

Он увидел План Великанов — и у великана дрогнуло то, что заменяет великанам дыхание, когда они перестают быть телом. Потому что План Великанов был огромен. Соразмерен со всем устройством мира. Не один из планов — а план, который вмещал остальные. Который, казалось, мог развернуться и стать всем мирозданием, если бы захотел.

И куда более ценное знание — Имир увидел, как внутри Плана Великанов, на месте его ядра, находился ещё один план. Крохотный. Не только в сравнении с Планом Великанов, но и с другими планами. Словно жемчужина в раковине. Словно часовой механизм в башне.

План Гномов.

Гном, живший триста лет в центре вражеского города великанов так, что никто его не заметил. Кит, бог тени и незаметности. Его план — внутри Плана Великанов. Спрятан. Невидим. Защищён самим фактом своей незначительности, как защищена пылинка в глазу бури: буря не замечает, пылинка не жалуется.

Имир так увлечённо рассматривал устройство мира — инженер, получивший в руки чертёж всего, — что почти не заметил, как Инфо-Поле начало его втягивать. Мягко. Незаметно. Как водоворот втягивает лист, упавший на воду. Ещё секунда — и его бы поглотило. Засмотрелся. Почти перечеркнул успех собственного обряда.

Имир вернулся в своё тело усилием воли. Той же силой, которой вырвался, — той же силой вернулся. Потому что это был его выбор. Его душа теперь была абсолютно свободна в выборе действий и передвижений. Она могла уйти — и вернуться. Могла остаться — или улететь. Тело стало тем, чем оно и было: инструментом. Хорошим, надёжным, великанским инструментом — но инструментом.

Душа Элары тоже обрела свободу. Но не полную. Она могла отдаляться далеко — дальше, чем прежде, — но всё ещё удерживалась. Чем-то. Кем-то. Тем неизвестным существом на дне океана из ржавчины.

Что я пропустил?

Элара и Имир смотрели друг на друга.

У них получилось. Они стали личами. Они обрели знания абсолютно иного уровня владения некромантией. Знания, которых нет ни в одной книге, потому что книга — это буквы, а буквы — это слишком мало для Истины.

В этот момент распахнулась одна из четырёх обычных дверей — и из неё вышел я.

— Что я пропустил?

Могильная и сакральная тишина таинства знаний была разбита смехом. Нервным, освобождающим, полудетским — тем смехом, который случается, когда напряжение, копившееся часами, наконец находит выход, и выход оказывается мной. Умею я всё-таки «разбавлять» обстановку. Это, вероятно, единственный мой настоящий талант.

Далее — на протяжении нескольких часов — все мы делились впечатлениями и ощущениями. Делились опытом. И в этот раз — не просто для протокола. Я, разумеется, знаю сакральную Истину — я давно знаком с этим местом, с Сар К'Дибом, с ОНО. Но я не прошёл обряд лича.

Я боюсь.

Вот. Написал. Перо не сломалось, бумага не загорелась, мир не рухнул от моего признания. Я — Элиас, Полевой Агент № 404 Ордена Первопроходцев, циничный наблюдатель, записыватель аномалий, любитель остывшего чая и острых шуток, — боюсь.

Но знаете что? Успеется. Я эльф. Вот стукнет мне восемьсот — тогда и стану Личом.

Конец Арки Первой.

Запись седьмая. Конец главы шестой.