Глава 4. Город Магов

Песчаный парусник — судно на полозьях, скользящее по дюнам, подгоняемое горячим ветром, — принадлежит к тем немногим творениям разума, которые заставляют усомниться в превосходстве птиц. Он летит. Не в буквальном смысле — хотя на вершинах дюн расстояние между полозьями и песком становится подозрительно философским, — но летит. Песок шуршит под днищем, парус натянут, как тетива, горизонт плывёт навстречу золотым маревом, и на мгновение ты забываешь, что под песком скользят твари, которые охотятся на вибрацию и которым совершенно безразлично, летишь ты или нет.

Одного коня отпустили на краю пустыни — животное и без того намучилось, а впереди его ждала трава и свобода, что, в сущности, одно и то же. Второго подняли на борт. И понеслись.

Наши герои учились управлять парусником на ходу. Остановка означала смерть — не метафорическую, а зубастую, поджидающую под песком. Пять минут промедления — и дюны сомкнулись бы над ними так же надёжно, как смыкаются страницы над законченной историей.

Им повезло. Или — и я всё чаще склоняюсь к этому объяснению — гениальное существо гениально во всём. Имир, инженер от кончиков великанских пальцев до самых корней великанской же упрямости, схватил принцип управления за считанные минуты. Элара, чьи мёртвые руки не знают усталости и не немеют от верёвочных ожогов, держала канаты столько, сколько потребовалось. Флин и Хофин делали всё остальное. А Ксилем...

Ксилем изменился.

Другой

Бывают перемены, которые происходят на глазах — как времена года. А бывают такие, что случаются где-то между двумя вздохами, и ты замечаешь их лишь тогда, когда перед тобой стоит совсем не тот, кого ты знал вчера.

Ксилем. Существо, которое неделю назад общалось обрывками мыслей, переминалось с ноги на ногу и производило впечатление ребёнка, заблудившегося в огромном лесу собственного тела. Этот самый Ксилем вдруг выпрямился.

Не в переносном смысле. В буквальном. Осанка. Постановка головы. Манера двигаться — словно внутри натянули некую струну, которая до этого болталась, ненужная и забытая.

Но дело было не в осанке.

Он замолчал. А для существа, которое общается исключительно телепатией, «замолчать» — это не просто закрыть рот. Это убрать присутствие. Раньше его мысли плескались у самой поверхности — ощутимые, нервные, ищущие контакта, как руки утопающего ищут берег. Теперь они ушли на глубину. На такую глубину, куда не достаёт ни взгляд, ни догадка, ни самое острое прорицательское чутьё.

Элара почувствовала первой. Имир — вторым. Двое, чья чувствительность к магии была отточена не академией, а нуждой и болью, — они уловили то, что пряталось за этой новой тишиной.

Магия.

Не природная. Не миконидская. Нечто совершенно иное — как запах, которого не должно быть в этом месте, как нота, не принадлежащая мелодии. Словно Ксилем все эти дни нёс за спиной запечатанный сундук и вдруг, одним движением, позволил крышке приоткрыться. Дары Бога Троя — жреческая сила, светлая, исцеляющая, чистая, как первый свет над горами. И поверх неё — элементализм. Стихийная магия, власть над материей. Два дара в одном существе, которое ещё вчера не помнило собственного имени.

Элара и Имир переглянулись. Это был тот особый взгляд, которым обмениваются путники, когда понимают, что тропа, по которой они идут, ведёт не совсем туда, куда они думали. Не хуже. Не лучше. Просто — не туда.

Они не знали — да и я на тот момент не догадывался, — что Ксилем лишь оболочка. Что для того, что обитало внутри, смена характера или способностей была делом одной... «мысли». Но об этом — позже. Гораздо позже. Когда придёт время, и мир будет готов.

Столица Песков

К Даийкиции подошли ночью. Парусник замер на стоянке среди десятков собратьев — спящая флотилия, ждущая прилива, который никогда не наступит. Город мерцал на горизонте, и уже издалека было ясно: здесь всё устроено иначе. Другие законы. Другие цены.

Первым делом — продать коня. Массивный северный конь в пустыне — обуза. В городе — товар. Торговец, что как раз сходил с соседнего парусника, предложил цену, которая показалась нашим героям щедрой. И была бы таковой — в Империи. В Калии. В любом из мест, где они бывали прежде. Но Даийкиция живёт по собственной арифметике. Они поймут это позже, когда миска каши обойдётся им в сумму, за которую в иных краях можно купить козу. С козлятами.

А конь...

Здесь я должен остановиться. Потому что в этом мире не бывает ничего случайного. Бывает лишь непонятное — а потом, задним числом, когда все нити натянутся и зазвенят, становится ясно, что Непонятное всегда было Неизбежным.

Торговец купил коня в подарок другу из Калии. Друг этот — обычный, никому не известный — однажды, верхом на том самом коне, уйдёт от погони, которая должна была его убить. Уйдя, доставит послание в Империю. Послание приведёт к переговорам. Переговоры — к перемирию. Перемирие — если проследить цепочку до самого конца, до последнего звена, — спасёт весь План Людей.

Судьба цивилизации. Повисла на цене лошади. Проданной сонным путешественником сонному торговцу. На ночной стоянке. За горсть золотых, которых не хватило бы на неделю проживания в местной таверне.

Вселенная, по моим наблюдениям, обладает чувством юмора. Не всегда добрым, не всегда уместным, но неизменно масштабным.

Великанья Таверна

В столице Даийкиции — городе, где даже воздух, казалось, стоит денег, — героям улыбнулась удача. Великанья Таверна: заведение, выстроенное великаном для великанов, с потолками, от которых у обычного существа закружилась бы голова, и порциями, рассчитанными на тех, кто измеряет голод не тарелками, а котлами.

Тавернщик увидел Имира. Грязного. Усталого. С шестерёнками в карманах и мечом за спиной, пропахшего дымом, песком и дорогой. И расплылся в улыбке — той особенной великаньей улыбке, которая занимает половину лица и в которой нет ни капли коммерческого радушия. Только одно тихое, безошибочное: свой.

Скидка. Горячая еда. Кров.

Но прежде чем герои успели расслабиться, тавернщик наклонился к Имиру — насколько один великан может наклониться к другому — и сказал тихо, как говорят о вещах, которые лучше знать заранее:

— Серебро здесь под запретом. Строгим. Не показывай, не доставай, не упоминай. Только золото.

Серебро в Даийкиции запрещено. Законодательно. Безоговорочно. За ношение серебряных монет — штраф. За серебряные украшения — конфискация. За серебряное оружие — тюрьма.

Тавернщик не объяснил почему. Возможно, сам не знал. Возможно — знал, но не хотел произносить вслух в собственном заведении.

А вот наши герои — знали. Или, точнее, догадывались. Совсем недавно, перед пустыней Дабо, они столкнулись с вампирами Клана Бора — тварями, что ночью обращаются в нечто среднее между вурдалаком и носферату, и чья свирепость едва не стоила героям жизни. Но Клан Бора — лишь один из шести. И среди этих шести есть Клан Амис. Клан, чья кожа воспламеняется от прикосновения серебра и символов старших богов.

Город, где серебро вне закона. Кто принимает такие законы — и для кого?

Вопрос повис в воздухе. Ответа не было. Пока.

За столом — а стол в великаньей таверне по площади сопоставим с палубой небольшой шхуны — собралась толпа. Зеваки. Обыватели. Странники и завсегдатаи. Элара, Имир, Флин и Хофин рассказывали свою историю. О синей хвори. О несчастье на острове. О путешествии через земли, объятые войной, — о волколаке и зомби, о тюремной повозке и пустыне. Разумеется, опуская подробности, которые могли стоить им свободы. Но и того, что прозвучало, хватило с избытком.

Рассказ был прекрасен — слушатели забывали о кружках, застывших на полпути ко рту. Но когда последнее слово стихло, в головах осталась не восторженность. Осталась тревога — та, что подобна песку Дабо: забирается в щели, которых, казалось бы, нет.

Море

В порту — часы поиска среди сотен кораблей. Но нашли. Корабль до Бриглиона. Отходит вот-вот. Денег нет.

Работа вместо оплаты. Капитан согласился — лишние руки на борту не бывают лишними. А уж руки великана, способного в одиночку заменить лебёдку, блок и троих матросов...

Пять дней в море. Элара шила паруса и одежду — её мёртвые, неустающие пальцы, привыкшие к игле с тех времён, когда она штопала собственное тело в полумраке, работали с точностью, рождённой не мастерством, а необходимостью. Имир ремонтировал всё, что ломалось, таскал тяжести и укрепил мачту так, что старый боцман молча похлопал его по колену — выше не дотянулся — и отошёл, качая головой. Вдвоём они работали за троих. Ксилем не стремился быть полезным: у него были иные заботы, тихие и невидимые.

Четыре дня покоя — роскошь, какой герои не знали с самого острова. Солёный ветер, запах смолы, скрип канатов.

На четвёртый день мир напомнил, с кем они имеют дело.

Аномалия

Шторм обрушился без предупреждения. Ветер взбесился, волны вздыбились, небо стало чернильно-чёрным — тем нехорошим чёрным, от которого у опытных моряков холодеет затылок.

Но шторм — это было бы полбеды. То, что случилось помимо шторма, — нет.

Ночью, под тучами, в разгар ливня и грозы, небо над кораблём вдруг расцвело.

Северное сияние. Полярное. То самое, что бывает в высоких широтах, у края мира, где снег и лёд, и никто не живёт, кроме тех, кто не заметил, как забрёл слишком далеко. Зелёное, голубое, мерцающее — немыслимо красивое.

И немыслимое.

Даийкиция стоит почти на экваторе. Полярное сияние здесь — это примерно как встретить дварфа, который не любит камень, или рыбу, решившую прогуляться по суше: теоретически допустимо — но если это произошло, значит, что-то фундаментально не так с устройством мира.

С концов мачт потянулись молнии. Бледные, трескучие, похожие на живые корни, ищущие почву в воздухе. Огни святого Эльма — явление, которое даже самые закалённые моряки считают дурным знаком. А суеверные — прямым приглашением на дно.

Капитан, решив сверить курс, обнаружил, что стрелка компаса мечется из стороны в сторону, как существо, запертое в клетке. Север исчез. Юг исчез. Все стороны света исчезли, и осталось только здесь — и океан вокруг, чёрный, без края и ориентира.

Корабль сбился с курса.

И — слава всем богам всех Планов — Имир настоял: не останавливаться. Великан, чьё упрямство может поспорить разве что с его ростом, стоял на палубе, ухватившись за мачту, которую сам укрепил, и повторял одно: вперёд. Любой ценой. Только не стоять.

Потому что через час после его слов — через один-единственный час — по меньшей мере треть команды потеряла рассудок.

Матросы рвались за борт.

Одни клялись, что видят родню в волнах — матерей, братьев, жён. Лица, голоса, протянутые руки, зовущие по имени из чёрной воды. Другие кричали, что молния попала в корабль и он горит — горит, горит, нужно прыгать, сейчас. Третьим стало жарко. Невыносимо, нестерпимо жарко — посреди ледяного шторма, в промокшей насквозь одежде. И они решили искупаться.

Массовое. Мгновенное. Неумолимое помешательство. И все — все до единого — рвались к правому борту. Только к правому.

И Элара — да. И она тоже.

Но вот что делало Элару иной: иллюзия не взяла её. Не смогла обмануть существо, которое само живёт на грани между правдой и невозможностью, между жизнью и не-жизнью. Тело, привыкшее к обману, распознаёт его раньше, чем разум. Элара видела то, что было на самом деле.

По правому борту, глубоко под водой, — сияние. Не мираж. Не лица родных. Не пожар. Свет. Мистический, странный, прекрасный свет, идущий с такой глубины, которую не измерить ни верёвкой, ни воображением. И призыв. Тихий. Настойчивый. Проникающий не в уши, а куда-то глубже — в самое основание воли, туда, где живут желания, которые старше разума.

Подойди ближе.

Элара понимала, что это ловушка. Видела обман. Знала, что за этим светом — смерть (или что-то хуже смерти, ибо Элара достаточно знала о вещах-хуже-смерти). И всё равно ноги несли её к борту. Потому что одно дело — знать, и совсем другое — не хотеть.

Вот для чего нужны друзья. Не для мудрых советов и не для помощи в бою. Для того, чтобы в момент, когда разум кричит «нет», а тело не слушается, — кто-то схватил тебя за плечи. И не отпускал. Пока не пройдёт.

Обезумевших связали на нижней палубе. Через несколько часов рассудок вернулся — вместе с чудовищной головной болью. Корабль уцелел. Команда — тоже. Едва.

В хрониках описываются явления, поразительно схожие. Аномалия. Возникающая раз в шестьдесят шесть лет. Длящаяся около месяца. Исчезающая, словно её никогда не было. Я давно мечтал снарядить экспедицию к источнику. Денег не хватало. Смелости — в избытке, но на смелости нельзя купить корабль.

Наши герои заинтересовались. А значит — быть может — скоро я туда отправлюсь.

На следующий день корабль наткнулся на судно.

Пустое. Ни души. Ни следов борьбы. Ни крови, ни крика, навечно впечатавшегося в дерево, — только тишина. Раскачивающиеся снасти. Скрип, от которого по коже бегут мурашки. Корабль тех, кому не повезло. Капитан приказал забрать груз из трюма, найти журнал. Из бумаг стало ясно: капитан пустого судна был опытным моряком. Десятилетия за штурвалом. Сотни рейсов.

Не помогло.

Бриглион

На шестой день, ранним утром — тем особенным утром, когда мир ещё не определился: быть ему солнечным или пасмурным, добрым или жестоким, и потому на мгновение замер, держа оба варианта в ладонях, — корабль вошёл в порт Бриглиона.

Ох, Бриглион.

Есть города, которые описываешь. А есть Бриглион — его можно только пережить. Он прекрасен той красотой, что бывает у вещей, созданных не ради красоты, а ради смысла. И магичен — до мурашек, до ощущения, что сама реальность здесь настроена точнее, чем во всех остальных местах мира.

На контрасте с портом Даийкиции — с толкотнёй, руганью на семи языках — здесь царила тишина. Но не пустая. Тишина совершенства.

Всей погрузкой занимались големы — массивные конструкты из камня, двигавшиеся с грацией, невозможной для их габаритов. Маги-телекинетики дирижировали потоками грузов, и ящики, бочки, тюки скользили по воздуху. Ни суеты. Ни единого лишнего жеста.

Герои попрощались с капитаном — искренне, как умеют лишь те, кто вместе пережил шторм и безумие — и ступили на мостовую Бриглиона.

Улица, по которой они пошли, была выложена красным терракотом. Мостовая, фасады, карнизы — всё в едином стиле, словно весь квартал вырос из земли целиком, как дерево, а не был сложен по кирпичику. Улица Элементалистов. Магов пламени и льда, воды и молний, камня и ветра. Витрины лавок светились изнутри: в одной танцевал вечный огонь — маленький, размером с кулак, но живой, настоящий, жаркий; в другой медленно вращалась сфера из жидкой воды, подвешенная в воздухе без видимой опоры, — крохотная планета, на которой, если присмотреться, можно различить приливы и отливы.

Таверна оказалась уютной. Цены — вменяемыми. Или, возможно, Элара понравилась хозяйке. Я не в праве утверждать наверняка, но замечу, что после Даийкиции любая цена ниже «астрономической» воспринималась как акт милосердия.

Тавернщица, впрочем, оказалась полезнее, чем просто хозяйка. Она подсказала: первым делом — навигационный центр. Купить компас. Но не тот, что указывает на север, — тот, что ведёт. Ты говоришь ему, куда хочешь попасть, и он ведёт. Работает лишь в пределах Бриглиона — но без него в этом городе ориентироваться примерно так же реально, как объяснить дварфу, что камень не самый интересный минерал.

Бриглион огромен. И весь он — до последнего переулка, до последней водосточной трубы — разодран на сотни осколков. Лаборатории. Академии. Коллегии. Мастерские. Полигоны. Библиотеки. Хранилища. Испытательные камеры. Каждая магическая школа, каждый орден, каждая фракция вгрызлась в городскую ткань и обустроила свой угол, нисколько не заботясь о тех, кто будет искать дорогу. Без компаса можно бродить неделями и так никуда не прийти — или прийти, но совсем не туда, — или прийти именно туда, но обнаружить, что туда переехало в другое туда три дня назад. Это Бриглион. Здесь и у географии есть чувство юмора.

Четыреста золотых. Компас стоил четыреста золотых. Сумма, на которую в Калии можно жить год — безбедно, с дорогими винами, с роскошными блюдами, с видом на закат из окна собственного дома. В Империи — полтора года, если скромно. Здесь — одна покупка. Одна.

Наши герои расстались с деньгами в молчании, которое было красноречивее любых слов.

По дороге к ратуше компас привёл их мимо Музея Драконологии и Возвышения Карса. Имир и Элара — двое, чья жажда знаний сравнима лишь с их жаждой выжить, — не смогли пройти мимо. Пять минут — и они внутри, слушают, впитывают, запоминают. Пересказывать экскурсию я не стану. Разве остался кто-то, не знающий историю великого бескрылого бога Плана Драконидов? Того, кто проигрывал девяносто девять раз и на сотый оторвал Богу-Дракону крылья? Если да — идите в музей. Вход стоит сущие гроши. Особенно по сравнению с компасом.

Прорицатель

Пять часов пешком. Пять часов по городу, который на каждом повороте дарил что-то, от чего хотелось остановиться и смотреть, — но времени не было. Ратуша ждала. Там героям предстояло рассказать всё, что они узнали о синей хвори. И Ксилему, судя по его новообретённой, тревожной серьёзности, тоже было что сказать.

Их направили к прорицателю Хильку — существу, ответственному за сбор и верификацию информации о каменной болезни. Уважаемому, мягко говоря, деятелю. Из тех, чьё имя в Бриглионе произносят с тем особым тоном, который отличает почтение от страха лишь количеством обертонов.

В кабинете Хилька герои начали говорить. Подробно. Обстоятельно. В мельчайших деталях. Но далеко — далеко — не во всех. Элара и Имир с грацией, достойной лучшего применения, обходили некоторые факты. Природу своих желаний. Суть своих замыслов. Отдельные... действия.

Глупцы.

Они сидели напротив прорицателя.

Впрочем, возможно, их спас Ксилем. Его речь — не обрывки мыслей, а нечто целенаправленное, властное — не слышал никто, кроме Хилька. Закрытый канал. Два разума, одна нить, абсолютная тишина для остальных.

О чём Ксилем говорил с прорицателем, я не расскажу. Всему своё время.

Скажу лишь результат.

Прорицатель Хильк — существо, славящееся самообладанием, способное выслушать доклад о конце света с выражением лёгкого академического любопытства на лице, — поднялся из-за стола. Извинился. Вышел из кабинета.

И побежал.

Стоит отдать ему должное: у двери он обернулся. Попросил коллегу проводить героев до гостевых комнат. Голос был ровным. Но руки дрожали. И в глазах, если кто-то успел заглянуть, — а Элара успела, — был не страх. Было узнавание. Как у существа, которое долго ждало дурных вестей и наконец их получило.

Гораф

Проводником оказался мой давний друг. Дварф Гораф. Чародей. Прорицатель. И обладатель дара, которого не отнял бы у него ни один бог, — дара безостановочной, неудержимой, могучей, как горная река, речи. Гораф говорит так, как другие дышат: всё время, без пауз, с несокрушимой уверенностью, что каждое его слово необходимо миру.

По пути к гостевым комнатам он рассказал всё.

Не «многое». Не «по существу». Всё.

Толи Хильк успел шепнуть ему нечто на бегу, толи прорицательское чутьё подсказало, что перед ним существа, которым нужна правда, а не осторожность. Гораф говорил, герои слушали, и с каждым словом воздух в коридоре становился тяжелее.

Группа коллегии светлых друидов предсказала шесть месяцев дождей. Полгода. Полгода непрекращающегося ливня по всему Плану Людей.

Теперь вспомните серпантин. Тело в грязи. Пальцы, потянувшиеся к Имиру. Город у реки, где крестьяне с баграми стоят по пояс в воде, вылавливая тела, которые ещё вчера были их соседями. Вспомните?

А теперь умножьте. На шесть месяцев. На весь континент.

Гораф складывал факты с беспощадной ясностью, свойственной его народу. Дварфы не умеют приукрашивать — камень не терпит лишнего. Болезнь поражает не-магов. Превращает в камень. Дождь размягчает камень. Размякшие — охотятся на магов, жаждут поглотить их ману и жизненную силу. Шесть месяцев дождя.

Это не эпидемия. Не катастрофа. Не бедствие.

Это план.

Чей-то — и Гораф не знал, чей; и я, на тот момент, не знал тоже, — тщательно выстроенный, хладнокровно запущенный, безупречно работающий план. Болезнь — оружие. Дождь — спусковой крючок. Не-маги — снаряды. В прицеле — каждый маг, каждый жрец, каждый чародей и колдун на Плане. Все.

Но Гораф — с присущей его народу несокрушимой лёгкостью, — похлопал ближайшего героя по плечу. Ближайшим оказался Имир. Горафу пришлось изрядно потянуться.

— Не переживайте, — сказал он. — Отдыхайте. Дорога была длинной.

И герои, стоящие перед лицом катастрофы, масштаб которой превышал всё, с чем они когда-либо сталкивались, — почти послушались.

Почти.

Хронист

Герои рассказали Горафу об аномалии. О шторме. О сиянии. О безумии. О свете из глубины. Гораф выслушал — молча, что для него было сродни подвигу, — кивнул и сказал, что знает одного чудака. Хрониста. Исследователя аномалий. Давнего друга.

Меня.

Здесь я должен остановиться. Сесть поудобнее. Налить себе чаю, если он ещё не остыл, — впрочем, он всегда остывший, это моя личная проклятая константа, — и признаться в нескольких вещах.

Четыре главы я прятался. Был тенью за чернильницей, никем. Пересказывал чужие слова, восстанавливал чужие шаги по дрожи в голосе рассказчика. Хронист обязан быть невидимым — первое правило Ордена Первопроходцев и единственное, которому я следовал неукоснительно.

Но четвёртая глава требует иного. Потому что с этого момента я — не пересказчик. Я — свидетель. Участник. Тот, кто сидел напротив этих четверых — пятерых, считая Ксилема, — и слушал их, и был ими услышан.

Я — Элиас. Эльф. За долгие столетия я повидал немало искателей приключений. Большинство были либо глупцами, либо мертвецами, либо и тем, и другим, в указанной последовательности. Но на этих четверых все звёзды сошлись. Я почувствовал это в ту секунду, когда они переступили порог — что-то, от чего у старого хрониста покалывает в кончиках пальцев и перо в руке начинает подрагивать.

И здесь — я обязан быть откровенным, ибо сам потребовал откровенности от них, — признаю: я не безгрешен.

В рассказе о своей молодости, о своих, как бы это выразиться, исследованиях, я, возможно, разошёлся. Упомянул эксперименты, не все из которых одобрил бы академический комитет. Признался, что некромантия всегда интриговала меня — тянула к себе с мистической, необъяснимой силой, как тот свет из глубины тянул матросов к борту. Только я, в отличие от матросов, понимал, что это ловушка. И всё равно подходил ближе. Раз за разом.

ДЛЯ ПРОТОКОЛА: Я НЕ НЕКРОМАНТ. И ДАЖЕ НЕ БЛАДОМАНТ. ВСЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ ПРОВОДИЛИСЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В РАМКАХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ. ЖЕРТВ НЕТ. ВСЁ ПО ОБОЮДНОМУ СОГЛАСИЮ.

Вот. Записано. Рука дрожит, но совесть чиста — насколько это возможно для эльфа, который несколько столетий заглядывал в места, куда заглядывать не следовало.

Может быть, именно это расположило их. Может быть, дело в том, что я умею слушать. А им хотелось рассказать. Наконец. Всё. Без утайки, без полуправд, без осторожных обходных манёвров. Каждый из них нёс секрет, тяжёлый, как камень, — и найти того, кому можно этот камень отдать, не боясь ни клинка, ни суда, ни жалости, — это было для них как первый вдох после долгого, долгого погружения.

Элара рассказала о своём теле. О швах. Нитках. Иголке в полумраке. О том, каково это — быть мёртвой среди живых. Ощущать ветер, но не тепло. Слышать чужой смех, но не уметь рассмеяться в ответ так, как смеются живые, — всем телом, от макушки до пяток, с теплом, поднимающимся откуда-то из глубины.

Имир — о брате. О Трудгельмире. О ночи, которая разделила его жизнь на «до» и «после», на «когда брат был жив» и «когда его не стало». О клятве, которую он дал самому себе, — и о том, что каждый шаг к исполнению этой клятвы делает его всё больше похожим на того, кого он убил.

Флин — о Калии. Об Ордене. О медведе — и о том, что значит служить Вирмо, богу смерти и перерождения, когда ты сам громок, как набат.

Хофин — о вере. О кармическом правосудии. О выборе не убивать, но показывать — заставлять тех, кто причиняет боль, пережить ту боль на собственной шкуре.

Мы говорили всю ночь. Всё то время, что они должны были отдыхать, а я — работать. Но какая работа, когда перед тобой сидят четверо, чья история и есть та работа, ради которой ты живёшь? Я записывал. Переспрашивал. Уточнял. Они отвечали — перебивая друг друга, споря о деталях, которые каждый запомнил по-своему. Имир настаивал, что волколак был крупнее. Элара — что вампиры Клана Бора двигались быстрее, чем описывал Флин. Хофин улыбался. Ксилем молчал — но его молчание было иным, чем прежде. Не пустым. Не отстранённым. Тёплым.

Впервые за все эти главы мне не нужно было «читать по молчанию». Они говорили сами. Громко. С чувством. С той горячностью, что бывает у существ, которые очень долго молчали и наконец нашли того, кому можно рассказать.

Это была лучшая ночь в моей карьере. И, подозреваю, самая опасная. Потому что теперь я знал всё. А знание — как скажет вам любой уважающий себя маг, любой хронист, любой дварф, любой эльф и любой здравомыслящий обитатель любого Плана — есть самый надёжный способ сократить себе жизнь.

Запись пятая. Конец главы четвёртой.